Запах сосны

Илья не любил больницы. Он не любил их запах — смесь хлорки и чего-то сладковатого, чего он не мог назвать, но что узнавал с первого вдоха. Не любил их коридоры, бесконечные и белые, как будто кто-то намеренно вытравил из них всякий цвет. Не любил звук каталок, мягко катящихся по линолеуму в три часа ночи. Но каждый вторник и каждую пятницу он входил в стеклянные двери детского онкологического отделения городской больницы номер семь, здоровался с Маринкой на посту — она всегда улыбалась ему первой — и шёл в игровую комнату на третьем этаже.

Он был клоуном. Не в том смысле, что кривлялся по жизни. Он был профессиональным больничным клоуном — одним из восьми в городе, которые работали в программе “Красный нос”. Грим, парик, красный шарик на носу, и два часа, которые он проводил среди детей, которым врачи отводили разные сроки.

Илье было тридцать семь лет. До клоунады он преподавал физику в школе. Потом его дочь заболела. Потом она умерла. Потом он пришёл в больницу волонтёром — просто чтобы не сидеть дома в тишине.

Это было шесть лет назад.

Мальчик у окна

Максима Илья заметил в первый же день. Тот сидел у окна в игровой комнате и смотрел на улицу. Не на деревья, не на машины — просто вперёд, в никуда, с таким видом, будто за стеклом был не город, а что-то совсем другое, что видел только он. Ему было девять лет. Диагноз стоял в карточке — Илья не читал карточки, но Маринка иногда говорила ему в двух словах, чтобы он понимал, с кем работает.

— Острый лимфобластный лейкоз, — сказала она тогда и добавила: — Третий рецидив.

Илья подошёл к мальчику. Достал из кармана маленький фонарик, щёлкнул — из него выскочил бумажный цветок. Максим посмотрел на цветок, потом на Илью, потом снова в окно.

— Я видел это в ютубе, — сказал он. — Там ещё лучше делают.

Илья сел рядом.

— Ютуб не пахнет соснами, — сказал он. — А я могу.

Максим посмотрел на него с явным недоверием.

— Ты что, умеешь пахнуть соснами?

— Нет. Но у меня есть кое-что получше.

Он достал из внутреннего кармана маленький пузырёк с прозрачной жидкостью. Открыл крышку и поднёс к носу мальчика. Максим втянул воздух — и что-то в его лице изменилось. Не улыбка, нет. Что-то тише и глубже.

— Это лес, — сказал мальчик.

— Это Карелия, — ответил Илья. — Я был там в прошлом году. Привёз немного с собой.

— В пузырьке?

— В пузырьке.

Максим взял пузырёк в руки и долго держал его, не отдавая.

— Ладно, — сказал он наконец. — Покажи ещё фокус. Только другой.

То, чего не бывает в учебниках

Они подружились так, как дружат люди, которым не нужно притворяться. Максим не притворялся, что ему не страшно, а Илья не притворялся, что всё будет хорошо. Вместо этого они разговаривали о вещах, о которых мальчик не мог говорить с мамой, потому что та сразу начинала плакать.

— Как ты думаешь, там что-нибудь есть? — спросил Максим однажды, кивнув куда-то вверх.

Илья не стал переспрашивать “где там” — он понял.

— Не знаю, — ответил он честно. — Я думаю, что никто не знает точно. Но мне кажется, что если ты всю жизнь был собой — то что-то от тебя остаётся. Не исчезает просто так.

— А если ты был собой только девять лет?

Илья помолчал.

— Тогда тем более. Маленьких вещей не бывает. Девять лет — это целая жизнь. Со своими лесами, и морями, и историями, которые никто больше не знает.

Максим подумал.

— У меня нет моря, — сказал он. — Я не видел моря.

— Это можно исправить.

— Как?

Илья встал, подошёл к окну и широко открыл форточку. Снаружи дул ветер — апрельский, холодный, пахнущий мокрым асфальтом и где-то далеко — землёй.

— Закрой глаза, — сказал он. — Слышишь?

— Что?

— Слышишь этот звук? Вот этот, когда ветер проходит между домами?

Максим прислушался.

— Ну.

— Это море, — сказал Илья. — Просто оно пока далеко. Но оно знает о тебе. Все моря знают о тебе.

Мальчик не открывал глаза ещё долго. Он просто слушал ветер, и Илья стоял рядом и не двигался, чтобы не спугнуть то, что происходило.

Письма

Мать Максима звали Наташа. Она была маленькой и очень прямой — держала спину так, как держат спину люди, которые не позволяют себе согнуться, потому что знают: если согнёшься, то уже не выпрямишься. Илья видел её каждый раз — она приходила после работы, садилась у кровати и читала сыну вслух. Детективы. Максим любил детективы.

Однажды она остановила Илью в коридоре.

— Он говорит о вас, — сказала она. — Дома. За ужином. Говорит: “Клоун Илья сказал то, клоун Илья сказал это”.

— Он хороший человек, — ответил Илья, не сразу сообразив, что говорит о девятилетнем мальчике.

Наташа не улыбнулась. Она просто смотрела на него — прямо, как всегда.

— Вы знаете, что он не ходит на групповые занятия? Ни на рисование, ни на лепку. Только когда вы приходите.

— Знаю.

— Почему?

— Не знаю, — сказал Илья. — Спросите его сами.

Она потом спросила. Максим подумал и ответил:

— Потому что с ним не надо делать вид, что мне весело.

Наташа пересказала это Илье через неделю. Коротко, без предисловий, глядя в сторону.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— За что есть, — она повернулась и пошла по коридору. Илья смотрел ей вслед и думал о том, как она каждый вечер садится в трамвай, едет домой, ставит чайник и ждёт завтра. Просто ждёт завтра. И так каждый день.

В тот же вечер он открыл ноутбук и начал писать письмо — не отправлять, просто писать. Он иногда так делал. Писал письма людям, которым не мог сказать вслух.

Это было письмо своей дочери.

Он написал ей о Максиме. О пузырьке с запахом сосны. О море, которое знает о каждом.

Он не отправил письмо. Он никогда не отправлял эти письма. Но после них ему всегда было чуть легче дышать.

Июнь

В июне у Максима началось обострение. Илья узнал об этом от Маринки — коротко, как она умела говорить о плохом. Он пришёл в пятницу, как обычно, но в игровой комнате Максима не было. Он был в палате.

Илья постучал.

— Войди, — сказал мальчик. Голос был тихий, но твёрдый.

Максим лежал на кровати, подключённый к капельнице. Он был бледным — не той обычной больничной бледностью, к которой Илья привык, а другой, прозрачной. Как будто его становилось чуть меньше.

— Ты в гриме, — сказал Максим, глядя на него.

— Я всегда в гриме по пятницам.

— Сними.

Илья удивился — за полтора года мальчик никогда не просил его снять грим. Но он снял парик, вытер красный нос, достал из кармана салфетки и протёр лицо.

Максим смотрел на него внимательно.

— Ты старый, — сказал он.

— Тридцать семь.

— Это старый.

— Да, — согласился Илья.

— У тебя есть дети?

Пауза.

— Была дочь.

— Была?

— Она умерла. Давно. Ей было семь лет.

Максим помолчал. Потом сказал:

— Это поэтому ты сюда ходишь?

— Наверное.

— Тебе помогает?

Илья сел на стул у кровати. За окном шёл дождь — тихий, летний, без ветра.

— Да, — сказал он. — Помогает.

— Мне тоже, — сказал Максим. — Что ты ходишь. Помогает.

Они помолчали вместе. Капельница тихо капала. Дождь шёл за окном.

— Илья, — сказал мальчик.

— Да.

— Расскажи мне про Карелию. Не про запах. Про то, как там выглядит. Подробно.

И Илья рассказывал. Про озёра, которые утром бывают такими гладкими, что в них отражается небо и уже не понимаешь, где кончается вода и начинается воздух. Про сосны, которые растут прямо из камней — цепляются корнями за трещины и стоят так сто лет. Про то, как ночью там бывает тихо так, что слышишь собственное сердце.

Максим слушал с закрытыми глазами. Илья не знал, спит ли он. Он всё равно рассказывал.

То, что остаётся

В конце августа Максима перевели в паллиативное отделение. Илья не работал там — программа “Красный нос” была только в основном корпусе. Но он попросил разрешения приходить просто так, как посетитель, и ему разрешили.

Он приходил без грима. В обычной одежде. Приносил пузырёк с сосновым запахом, который уже почти выдохся, и книги — детективы, которые любил Максим. Читал вслух. Иногда они молчали. Иногда разговаривали.

Однажды Максим попросил его принести бумагу и ручку.

— Я хочу написать кое-что, — сказал он.

— Кому?

— Маме. Но не сейчас. Потом. Чтобы она прочитала потом.

Илья принёс. Сел у окна и смотрел в сторону, пока мальчик писал. Это заняло долго — рука у него устала быстро, он несколько раз останавливался. Потом сложил листок и протянул Илье.

— Спрячь, — сказал он. — Отдашь ей.

— Сам не хочешь?

— Нет. Если я отдам сам, она будет плакать, а я буду видеть. Так лучше.

Илья спрятал листок во внутренний карман — туда, где обычно лежал пузырёк с Карелией.

В последний раз он видел Максима живым в начале сентября. Мальчик почти не разговаривал — просто держал Илью за руку и иногда открывал глаза, убеждался, что тот здесь, и снова закрывал. За окном было ещё лето — тёплое, золотое, несправедливо красивое.

Когда Илья уходил, Максим сказал ему — тихо, не открывая глаз:

— Море знает обо мне?

— Все моря знают о тебе, — ответил Илья. — Я же говорил.

Мальчик чуть заметно кивнул.

Максим умер через четыре дня. Рано утром, когда Наташа ещё была рядом.

После

Илья не пришёл на похороны. Не потому что не хотел — он просто физически не смог войти в ворота кладбища. Простоял снаружи минут двадцать, потом развернулся и пошёл домой. Это уже было с ним однажды — шесть лет назад. Тогда было его собственное кладбище, его собственные ворота, в которые он так и не вошёл.

Через неделю он позвонил Наташе.

— Максим просил передать вам кое-что, — сказал он.

Она молчала секунду.

— Я знаю, — сказала она. — Он мне говорил, что написал. Я готова.

Они встретились в кафе — маленьком, тихом, недалеко от больницы. Наташа пришла в той же прямой осанке, что всегда. Илья достал листок и положил на стол.

Она взяла его. Развернула. Читала долго — для такого короткого письма.

Он не знал, что там было написано. Никогда не узнал. Это было не его.

Когда она подняла глаза, они были сухими. Она давно уже выплакала всё, что можно.

— Он написал, — сказала она, — что я не должна больше держать спину прямо. Что можно согнуться. Что он разрешает.

Илья не сразу нашёл, что сказать.

— Умный мальчик, — произнёс он наконец.

— Да, — согласилась она. — Умный.

Они выпили кофе. Говорили о разном — о погоде, о том, что осень в этом году пришла рано, о том, что в больнице открыли новое крыло. Потом она встала, надела пальто.

— Вы продолжите туда ходить? — спросила она. — В больницу?

— Да.

— Хорошо, — сказала она. — Это важно. То, что вы делаете. Я хочу, чтобы вы знали — это важно.

Она ушла. Илья ещё долго сидел в кафе, держа в руках пустую чашку.